Звучит цинично. Трамп понял, что нас можно использовать

различным сложным технологическим проблемам и проблемам цепочек снабжения.

Существуют и другие системы противоракетной обороны, но в Европе они фактически находятся на стадии испытаний. Это французские системы. Больше в ЕС ничего нет. Есть совместные американо-израильские системы, к которым у нас пока нет доступа из-за надуманного аргумента о том, что это якобы может привести к проблемам с утечкой технологий и так далее.

Думаю, что это один из ключевых планов

Поэтому удары баллистикой — это очень серьезный аргумент. Это способность российского режима наносить удары по любым объектам критической инфраструктуры. Речь не только об энергетике, но и о водоснабжении, канализации и так далее. Это способность лишить нас не только «нормальной жизни» (и я говорю об этом в кавычках, ведь мы давно живем в ненормальных условиях), но и вообще возможности функционировать как экономика и как общество. Думаю, что это один из ключевых замыслов.

Некоторые снова предполагают, что отказ поставлять нам ракеты — это способ Трампа завершить войну. Этот аргумент имеет право на существование. Но ведь мы знаем, сколько и каких перехватчиков осталось. Возможно, мы не знаем чего-то сверхсекретного, но это количество весьма и весьма ограничено. Оно ненамного превышает тысячу.

И всё это — на фоне продолжающихся событий вокруг Ирана. Это рассматривается в контексте моделирования других сложных ситуаций, которые могут возникнуть. Поэтому наблюдается фундаментальная нехватка перехватчиков.

Вторая история. Из Кремля заявляли, что они добьются тех или иных результатов. Но, по моим ощущениям, это возвращается к ним бумерангом. Причем и в Штатах, и в Европе, и в незападном мире — в разных реалиях и по-разному.

Но это как в известной сказке о том, кто кричал «волки, волки», и в итоге, где-то на третий раз, никто уже не верил и вообще не спешил. И эта история сейчас настигает Кремль.

Это также история о том, как Трамп осознал, что мы можем быть активом и что нас можно использовать. Звучит цинично, но использовать — в геополитическом плане, в европейском и российском контекстах. Он также прекрасно понимает, что любой результат его не устроит, ведь ему нужен успех.

На фоне событий вокруг Ирана — ситуации, где крайне сложно представить что-либо как успех, — отсутствие приемлемого результата стало бы очень плохим сценарием для его эго, а также для того, как его воспринимают в политическом плане в США и во всем мире. Думаю, Трамп, возможно, и смирился с вероятной потерей контроля над Конгрессом на ноябрьских выборах, но ему все равно хочется продемонстрировать, что только он — и исключительно он — способен добиться результата.

Я думаю, что он до сих пор не понимает мотивацию Путина, а эта мотивация включает осознание — в его собственном понимании — своей исторической миссии. Эта мотивация содержит и «понятийный» аспект: ведь если ты повышаешь ставки, но не добиваешься результата — и при этом не удается сохранить даже прежний статус-кво, — на тебя начинают смотреть как на того, кто «не потянул».

Третий аспект связан с его пониманием стабильности режима. Четвертый — с его личной безопасностью или безопасностью тех, кто для него важен. И я не думаю, что Трамп на сегодняшний день полностью осознал эту мотивацию. Я надеюсь, что в его окружении есть люди, способные это объяснить. Я знаю, что такие люди, которые это понимают, существуют. Но воспринимает ли это Трамп — мне сказать сложно.

Поэтому мы имеем дело с абсолютно асимметричной ситуацией в восприятии этой реальности. Для Путина она одна, для Трампа — другая, для нас — третья. Для европейцев она тоже фундаментально отличается, поскольку они оценивают, могут ли нас использовать, но иначе, чем американцы.

Поэтому мы находимся в разных реальностях. Но, к сожалению, они — в виртуальных, а мы — в очень реальной реальности.

Какие инструменты остаются у США для давления на Россию? — У них есть санкции, и они действительно могут их применять. И речь не только о популярном ныне законе, который продвигал покойный Линдси Грэм. Мне кажется, что реализовать этот закон будет чрезвычайно сложно.

Но американцы уже сейчас могут более эффективно бить и по теневому флоту. Они могут очень эффективно пресекать попытки обхода санкций. И здесь потенциал практически безграничен. Я говорю то, что знаю.

Второй аспект заключается в расширении переговорного процесса. И это зависит уже не только от нас, поскольку переговоры, касающиеся нас, затрагивают также вопросы европейской и глобальной безопасности — то, чего по-прежнему добиваются Путин и часть его окружения. Собственно, в 2021 году они пытались продемонстрировать свои цели, повышая ставки, а затем — показать имеющиеся у них инструменты посредством агрессии против нас.

Всё это не сработало, вернуться к статус-кво не удастся. Они прекрасно понимают, что придется двигаться к новому статус-кво. И они хотят, как и раньше, делать это через наши головы. А все остальные вопросы, как они полагают, они потом как-нибудь уладят, выкрутятся — несмотря на американское давление или по каким-то другим причинам.

Мне кажется, они до сих пор не понимают, что время работает против них. И не в том смысле, что они не добиваются никакого прогресса на фронте, а в том, что мы, американцы и европейцы — пусть и по-разному, но весьма успешно — ведем разработку новых технологий. Для этого есть интеллектуальный потенциал, есть ресурсы и есть — пусть и в недостаточной мере — политическая воля. А это означает, что в условиях асимметричной безопасности Кремль все больше утрачивает свои позиции.

Но я не думаю, что для Путина это станет сдерживающим фактором. Поэтому, на мой взгляд, американцы будут маневрировать вокруг тем бизнеса и частичной нормализации отношений с Россией, выхода переговоров за существующие рамки в сторону европейской и глобальной безопасности, а также возможного давления на фоне проблем российской экономики. Думаю, что в этих «трех соснах» они и будут блуждать.

Европу снова ждут большие перемены. Ситуация тревожная. Я считаю, что мы в Европе идем по минному полю. Ведь на выборах в восточных федеральных землях, вероятнее всего, победит «Альтернатива для Германии». Означает ли это, что канцлер Фридрих Мерц уйдет? 50 на 50 — так говорят мои немецкие друзья. Вряд ли коалиция будет перезагружаться, но выбираться из кризисной ситуации придется. И тогда, конечно, нам будут уделять меньше внимания. Ключевые игроки будут выделять нам не так много времени.

Британский премьер Энди Бернем — очень интересный человек, но без особого опыта во внешней политике. И он прекрасно понимает, что его успех будет измеряться реформами внутри страны.

Макрон уйдет весной. Пока он пытается играть ведущую роль в Европе, но Франция — это вообще центр всех европейских усилий. Нынешняя Европа, нынешний Европейский союз сформированы благодаря — в частности и прежде всего, если хотите, — французскому интеллекту и французской модели.

Что будет в Италии — тоже непонятно, а что будет в Польше — посмотрим.

То есть это, действительно, календарь различных политических событий — и не только выборов, — которые могут привести к перезагрузке европейской политической модели. Мы также понимаем, что в Кремле на это очень и очень рассчитывают. Поэтому это не просто тревожная ситуация, а целый ряд вызовов, с которыми мы сталкиваемся — если говорить о текущем моменте или, точнее, о начале политического сезона, который стартует в Европе через три недели.

Полное интервью с Павлом Климкиным читайте здесь и слушайте на Radio NV.