«За пальто — 50 картофелин». Чем питались и как добывали продукты киевляне во время немецко-советской войны
События17 августа, 06:20
«Что едят эти несчастные?! На неделю человеку достается всего 150 граммов хлеба! Перед магазинами, а также перед учреждениями, распределяющими продукты, целыми днями стоят длиннющие очереди», — писал венгерский археолог Нандор Феттих о киевлянах в своем дневнике 15 декабря 1941 года.
Упорядочить фонды музеев украинской столицы ученому поручило ведомство Альфреда Розенберга — автора расовой теории в Третьем рейхе и рейхсминистра оккупированных восточных территорий. В Киеве венгерский археолог вместе с коллегами провел зиму 1941−1942 годов.
«Мы пошли на рынок возле Бессарабки — или, точнее, на базар, — писал Феттих далее в дневнике. — Там, на продовольственном базаре, мы увидели ужасающую нищету киевлян. Повсюду продавали картофельные очистки. У многих продавцов не было ничего, кроме…»
Подпишитесь на NV Премиум и читайте без ограничений
Нам необходима ваша поддержка, чтобы заниматься качественной журналистикой
…маленькой корзинки с картофельными очистками. Кроме того, продавали лук, морковь, семечки, отруби, еще какие-то неведомые «съестные припасы». Разнообразно, красочно, но всего очень мало.
В октябре 1941 года городская управа Киева под контролем немецкого командования ввела карточную систему на покупку продуктов. Карточки изготавливали и распределяли через городские домоуправления, составлявшие списки жильцов. Каждого киевлянина или семью жестко прикрепляли к конкретному районному магазину — один такой магазин обслуживал десять и более окрестных улиц.
В первый период оккупации — с осени до конца 1941 года — хлеб по карточкам выдавали в крайне скудном количестве: преимущественно по 200 граммов на человека в день. Очереди у прикрепленных магазинов начинали выстраиваться еще на рассвете, поскольку хлеб часто заканчивался раньше, чем до человека доходила очередь, а неиспользованные нормы за предыдущий день «сгорали». Продукты по карточкам отпускали как за советские деньги, еще остававшиеся на руках у населения, так и за первые оккупационные карбованцы.
Со временем оккупационные власти стали жестче увязывать выдачу пайков с трудом и лояльностью к новой власти, одновременно создавая платные или бесплатные общественные столовые для наиболее обездоленных категорий населения, таких как инвалиды и сироты.
«Чтобы выжить, приходилось менять личные вещи на пшено, муку, картофель, — цитирует воспоминания киевлян историк Марина Лобода. — Все по-настоящему голодали, что приводило к высокой смертности. Случались даже самоубийства… Позже для населения был введен скудный паек — до 250 г хлеба-суррогата, вызывавшего желудочные заболевания».
А вот отрывки из дневника киевской художницы Ирины Хорошуновой: «6.10.1941. Купить ничего нельзя. Крестьяне берут за свои продукты втридорога, меняя их на ткань или ботинки. Хлеба нет. Сухари заканчиваются…
11.10.1941. …люди получили хлеб. Выдают его по 200 граммов на человека, независимо от того, работает получатель или нет. К каждому магазину прикрепили по 11 улиц. Поэтому очереди выстраиваются с самого утра. И многие возвращаются без хлеба. А хлеб за прошедший день пропадает. Позавчера открылись первые столовые. Очереди в них занимают еще на рассвете. Потом у входа начинается давка. Обеды достаются тем, кто посильнее и понаглее. Стоят обеды дорого, но говорят, что в них плавает мясо. Платят за них советскими деньгами… Мы все страшно устаем от того, что в поисках работы приходится преодолевать большие расстояния пешком. А наш голодный паек настолько скуден, что многие уже выбились из сил. А ведь сегодня только 22-й день оккупации; что же будет дальше… С работой дело обстоит катастрофически. Ее нет. Иногда можно устроиться чернорабочим. Но это большая редкость. Те, у кого есть связи, устроились при Городской управе. Там кормят, платят деньги и дают хлеб. В общем же, работают единицы…
17.10.1941. У нас начинается настоящий голод. Хлеба нет. Его выдавали дважды — по 200 граммов на человека, — а теперь уже больше недели ничего не дают. Поползли слухи, что хлеб отравлен, поэтому его и не выдают населению… Купить по-прежнему ничего нельзя. Все магазины закрыты. А на рынках крестьяне меняют продукты уже только на совершенно новые вещи. Сухари закончились еще несколько дней назад… А ведь есть семьи, которым совсем нечего есть, и, главное, никаких перспектив…
19.10.1941. Обмен достиг невероятных масштабов. За пальто можно получить лишь полсотни картофелин.
А вот воспоминания Хорошуновой о первом оккупационном Рождестве: «26.12.1941. Сегодня второй день Рождества [ европейского ]. У немцев праздник. Все ходят сытые, довольные, повсюду у них сияют елки. А наши все движутся как тени — сплошной голод. Люди покупают продукты стаканчиками на базарах и варят жидкую баланду, едят без хлеба, поскольку хлеб выдают только дважды в неделю по 200 граммов. И такое питание — в лучшем случае. У кого есть вещи — ходят в деревни менять их, а у кого ничего нет — пухнут от голода, уже умирают. Многие болеют тифом. Страшная безработица. Биржу труда осаждают голодные. Припеваючи живут только спекулянты».
А вот как Феттих описывает православный рождественский ужин 6 января 1942 года в семье киевского археолога Валентина Шугаевского, пригласившего на праздник венгров: «В четыре часа мы отправились к Шугаевским. К сожалению, отопления у них не было, поэтому мы расположились на кухне».
«Хозяева старались показать себя с лучшей стороны, — пишет он далее. — Хозяйка и ее уже взрослая дочь с милым лицом целый день готовили для нас. Из напитков были клюквенный и вишневый ликеры, а также водка. Закусывали вкусным салатом-ассорти из неопределенных ингредиентов. Несвежий пирог оказался невкусным: его холодная капустная начинка тянулась. У горячего супа, напоминавшего овощной, был один недостаток: наша доброжелательная хозяйка налила нам его слишком много. Едва с ним справились».
А вот как выглядела кутья в семье украинской интеллигенции. «Последним блюдом был компот из сухофруктов и проросшей пшеницы. У него не было ни вкуса, ни запаха, но его было больше всего, — писал Феттих. — Наша добрая хозяйка тоже положила большую порцию этой подозрительной смеси. Я с удивлением наблюдал, как домашние едят такие же порции этих скудных блюд. Тем временем появился Имре Бан [ венгерский офицер ] — к нашей огромной радости. Ему предстояло отведать всё меню, но я деликатно и незаметно предупредил его, чтобы он был осторожен и не позволял добрым людям навязывать ему много еды, особенно пирог и последнее блюдо („верблюжье дерьмо“)».
Еще бы. Сами оккупанты — как немецкие, так и венгерские — питались весьма неплохо. «Наша жизнь в Киеве была приятной, — писал Феттих. — Еда у нас была хорошая, и, главное, ее было вдоволь. На завтрак дают сколько угодно ржаного хлеба, к нему 50−60 граммов вкусного сливочного масла и чай, но, к сожалению, чай без сахара. На обед, как правило, у нас овощной суп, какое-нибудь мясо, чаще всего с картофелем и салатом на гарнир. Вечером — снова большая порция мяса с картофелем и салатом. На обед и ужин хлеба можно взять сколько хочешь, как и чая. Дневное питание стоит 2 марки».
Приблизительные цены на продукты на черном рынке в Киеве приводит Марина Лобода: «Хлеб (буханка): 120−150 карбованцев (часто пекли с добавлением отрубей, жмыха
Это при условии, что счастливчик, которому подвернулась работа в Киеве, получал за день 2,5 карбованца.
Еще более тяжелая нужда настигла город осенью 1942 года. Писатель Аркадий Любченко 6 сентября того года записал в дневнике: «Прохожу мимо магазинов, некогда полных продуктов, и еще острее чувствую голод. Прохожу мимо бывшего Театрального ресторана — теперь на нем надпись „Nur für Deutsche“ („Только для немцев“), — и завидую; очень хочется просто хлеба и кусочка мяса, которого я уже давно не ел».
В тот же день Любченко пишет: «Купил у Софии, у уличной торговки, грушу за 7 рублей; долго раздумывал — принести ли её сыну или съесть самому, так как на вторую денег не хватило. В это время подошли двое венгерских унтер-офицеров — один, толстый и краснолицый, не спрашивая, взял грушу и бросил своему чёрному пуделю, а уж потом спросил: „Сколько стоит?“ — и полез в кошелёк. Охватила горькая досада».
Воспоминание писателя, датированное 29 октября 1942 года, рисует привычную для тех дней картину. «На углу Фундуклеевской и Нестеровской, где теперь — закрытый магазин только для немцев. Туда привозят большую подводу белых булок. Запах разносится по всей улице. Прохожие останавливаются, останавливаюсь и я. Нас становится всё больше. Уже собралась большая толпа. Можно подумать, что здесь произошло какое-то особое событие: кого-то арестовали, кто-то дерется, несчастный случай… Нет! Это огромная толпа жадно вдыхает запах свежего белого хлеба — голодная, изможденная толпа. Она стоит молча. Она смотрит угрюмо. Немцы носят хлеб и поглядывают на толпу подозрительно, с легкой растерянностью, словно воры. А толпа всё растет и угрюмо молчит».
Жизнь киевлян не улучшилась и после того, как в ноябре 1943 года в город вошла Красная армия. До конца года нормы выдачи хлеба по карточкам оставались на уровне немецких оккупационных — 200 г на человека. Лишь весной следующего, 1944 года паек увеличили вдвое, однако только для рабочих предприятий.